Главная » 2015 » Июнь » 28 » РЕКОНСТРУКЦИЯ ДЕМОКРАТИИ часть III - IV
23:45
РЕКОНСТРУКЦИЯ ДЕМОКРАТИИ часть III - IV

3. Космополитическая демократия

Можно определенно утверждать, что практическая реализация идеи Мировой лиги демократий ведет к образованию «самодержавной демократии». Самодержавная демократия внутренне противоречива и, естественно, не может не встречать критического к себе отношения как со стороны внутренних, так и внешних политических сил. Стратегическая цель успешной реконструкции глобальной демократии требует создания привлекательного образа «подлинной» демократии, во всяком случае более привлекательного чем самодержавная демократия. Так возникает идея альтернативы самодержавной демократии, отрицающей безусловное единоличное лидерство. Сущность этой альтернативы в равенстве всех участников лиги демократий, закрепляемом в единогласном принятии решений внутри лиги.

Как показывает исторический опыт, для такой коллегиальности необходимо обрести органичное экономическое взаимодействие, позволяющее сформировать общий рынок, обеспечить свободное движение товаров, услуг, рабочей силы, проводить общую таможенную политику и вводить единый визовый режим и единую валюту. Коллегиальная демократия должна добиваться признания населением различных стран общих ценностей. Она должна сохранять традиции высокой культуры.

Все это вместе взятое может превратить именно ее в «маяк», который освещает не только локальные, но и глобальные пути и маршруты цивилизационной эволюции.

Чтобы  сохранять статус глобального маяка коллегиальная демократия должна открывать свои границы для представителей различных этносов, чтобы они собственным опытом подтвердили высокий цивилизационный статус коллегиальной демократии.

Какое международное образование в современном мире может реально претендовать на статус такого глобального маяка? Это, естественно, Европейский Союз, имеющий свой парламент и свое правительство – Европейскую Комиссию.

Практика жизни Европейского Союза начинает сегодня анализироваться под углом зрения стратегии современной международной политики. Демократические механизмы работы Европейского Союза, в котором не признается власть единоличного лидера, можно рассматривать как своеобразный контрапункт американской модели Мировой лиги демократий. Вместе с тем Европейский Союз – это, безусловно, ограничивающая глобальную демократию модель. Для участия в работе и жизни Европейского Союза приглашаются не все, а избранные по определенным показателям.

Таким образом и американская модель и модель Европейского Союза ограничивают тот круг, в котором реализуются принципы «подлинной» демократии. За пределами этого круга возникает своеобразная «серая зона», на которую уже не распространяются принципы и законы демократии. В этом – совпадение американской и европейской модели. Это совпадение находит свое очевидное выражение в организации и стратегии блока НАТО.

Блок НАТО в современной ситуации осуществляет военные операции далеко за пределами своих границ, фактически по всему миру. При этом для военных операций выбираются такие регионы и страны, из которых не может последовать эквивалентного ответного удара по государствам, входящим в НАТО.

Американская внешняя политика нацелена на создание в различных регионах мира таких структур, которые гарантируют от ответного удара прежде всего территорию Соединенных Штатов Америки. Создание таких структур позволит существенно раздвинуть границы «серой зоны», на которую не распространяются принципы и законы, действующие в границах собственных демократий.

Возникает вопрос, возможна ли и какой может быть академическая оценка тех политических тенденций, которые нацелены на «реконструкцию» глобальной демократии, сложившейся после Второй мировой войны, разгрома фашизма и крушение колониальных империй? Очевидно, что академические дискуссии, возникающие вокруг этих проблем, представляют не только теоретический, но и живой практический интерес.

В этой связи не может не обратить на себя внимание теоретический диалог между Дэвидом Хелдом профессором политической науки Лондонской школы экономики и политической науки, автором публикаций – «Демократия и глобальный порядок» (1995), «Модели демократии» (3 изд. 2006 г.), и профессором международных отношений Хельсинкского Университета Хейкки Патомеки, автором таких  книг как «Демократизирующаяся глобализация» (2003 г.) и «Возможный мир: Демократическая трансформация глобальных институтов» (2004 г. в соавторстве с Тейво Тейвайнен).

Хейкки Патомеки с самого начала отмечает характерную особенность позиций индустриально развитых стран Америки и Западной Европы. Они позиционировали себя в качестве национальных суверенных государств (nation-states). Если это – атрибут демократичности государства, то распространение демократии следует рассматривать как утверждение всех государств в мире в качестве nation-states. Но почему то освободившимся от колониализма государствам приходилось вести длительную и упорную борьбу за получение статуса nation-states, равноправных во всех отношениях участников международных процедур принятия решений.

Заметим при этом, что особенно наглядно разного рода ограничения действовали в отношении Советского Союза, а затем и Российской Федерации. Достаточно вспомнить процедуру отмены поправки Джексона-Вэника или «историю» вступления России в ВТО. Ключ к объяснению таких явлений лежит в скрытом неприятии концепции равенства субъектов глобальной международной политики. Эта проблема возникла сразу при создании Организации Объединенных Наций.

В первых дискуссиях о характере планетарной демократии была еще жива надежда на то, что принципы планетарной демократии могут быть и должны быть универсальными, одинаковыми для всех. Однако уже в годы «холодной войны» складывается противоположная интерпретация принципов демократии. Соответственно затухает и дискуссия о характере универсальной планетарной демократии.

Хейкки Патомеки считает, что тема общей планетарной демократии вновь всплывает на поверхность в 70-е гг., когда «третий мир» выдвинул требование нового международного экономического порядка. Объединенные нации декларировали, что «все государства являются юридически равными и как равные члены международного сообщества, имеют право участвовать целиком и действенно в международном процессе принятия решений, касающихся мировых экономических, финансовых и монетарных проблем»[1]. Требование государственного суверенитета в ходе процесса деколонизации создавало легитимную платформу для борьбы с имперским правлением и эксплуатацией, которое испытывало большинство человечества за пределами стран, представляющих ключевые регионы мировой экономики. И не случайно демократические устремления в мире артикулировались в терминах межгосударственных отношений[2].

Хейкки Патомеки, также считает, что это было время расцвета государственного суверенитета и первого совместного выхода стран «третьего мира» из-под правления индустриального капитализма и европейских империй. Возникает закономерно вопрос: можно ли было считать складывающуюся волну глобальной демократии неодолимой волной будущего? Или вера в полное равенство и незыблемость суверенитетов вновь возникающих национальных государств – это процесс обратимый?

Складывающаяся глобально социально-психологическая ситуация казалось бы открывала широкий путь для окончательного утверждения универсальных принципов демократии для всех. На самом деле, процессы глобализации и конец «холодной войны» поставили тему универсальности планетарной демократии в новых ее аспектах. Теперь уже не было очевидных политических препятствий для приведения планетарной демократии к «общему знаменателю». Но этого не происходит. В системе международных отношений под влиянием политики перестройки наблюдаются ассиметричные процессы. Осуществляется роспуск военной организации Варшавского Договора, демонтируются оборонительные структуры Советского Союза и происходит его распад. Параллельно с этим процессом происходит наращивание военной мощи США и военного блока НАТО.

Вместе с тем надежды на окончательную планетарную победу универсальности принципов демократии превращаются в опасную иллюзию. Дело в том, что лозунг утверждения повсюду в мире принципов подлинной демократии теперь мог использоваться в качестве тарана для нарушения государственного суверенитета стран, получивших независимость после Второй мировой войны и распада колониальных систем.

Возникает ситуация, при которой под флагом утверждения демократии можно начать реализацию геополитических целей. Но как придать этому процессу видимость планетарного шествия демократии?

Характерно, что в те годы, когда происходит кардинальное изменение соотношения сил на мировой арене, Джон Бэрнхейм выдвигает теорию «космополитической демократии». Дэвид Хелд развил эту теорию в своем очерке «Демократия, государство – нация и глобальная система» (1991 г.), а затем в книге «Демократия и глобальный порядок» (1995 г.).

Хейкки Патомеки считает, что в итоге были сделаны важные открытия. Оказалось, что именно создание Европейского Союза можно представить как результат преодоления нацизма и дилемм межгосударственных отношений посредством интеграции. А это значит, что не крушение колониальной системы и образование суверенных государств, не глобальная демократия являются продуктивным ответом на исторический опыт двадцатого века, а именно Европейский Союз. На самом деле, разве создание Европейского Союза не означало устранение возможности агрессивных действий между государствами, вошедшими в этот Союз? Но не означает ли это рождение возможности вынесения агрессивных действий во вне Союза? И не становится ли блок НАТО орудием такого вынесения?

Как в контексте этих вопросов оценивать смысл «космополитической демократии»? Можно ли считать, что теория «космополитической демократии» имеет универсальное значение и может применяться по отношению к неевропейским государствам?

Оказывается вполне возможно, но только в качестве морального основания диктата правил внутреннего устройства для тех государств, которые, как оказывается, не могут рассматриваться в качестве полноценных nation-states. Но существуют и демократические принципы, которые могут в руках Евросоюза претендовать на глобальный статус?

Дэвид Хелд полагает, что существует восемь всеохватывающих принципов «космополитической демократии», которые позволяют утверждать, что «космополитическая демократия» может претендовать на глобальный статус. Это равные для всех ценность и достоинство; активное участие в демократических акциях; личная ответственность за принимаемые решения и отчетность; достижение согласия; коллективное принятие решений посредством процедур голосования; включенность всех и поддержка большинства; недопущение серьезного ущерба при решении практических задач; сохранность целостности общества. Вместе с тем рациональность космополитических принципов зависит от признания двух фундаментальных метапринципов или организующих понятий: культурно-исторического метапринципа автономии и философского метапринципа беспристрастности.

Эти принципы, бесспорно, хороши и в своей абстрактности универсальны. Но почему же они реализуются лишь в пределах Союза? Разве бомбардировки Югославии, Ирака, Афганистана, Ливии отвечают принципу недопущения серьезного ущерба? Разве можно говорить о включенности всех при казни Саддама Хусейна и убийстве Муамара Каддафи? Где здесь коллективное принятие решений посредством процедур голосования? Где ответственность Дж. Буша за принятие решения о военном вторжении в Ирак по очевидному ложному основанию? О какой сохранности целостности общества может идти речь, если вооруженные силы НАТО поддерживали лишь одну сторону в гражданской войне в Ливии?

Таким образом остается открытым вопрос о том, являются ли восемь демократических ориентаций поведения и два метапринципа ориентирами внутреннего пользования в границах «космополитической демократии» Евросоюза или они распространяются на всю совокупность возникших после Второй мировой войны суверенных государств?

Если эти ориентации предназначены для замкнутого европейского ареала, то тогда «космополитическая демократия» может обрести имперские качества.

В обретении имперских качеств потенциально заключена возможность отречения от принципа единогласного принятия союзных решений. Эта тенденция проявляется уже в ситуации экономического кризиса, бремя которого воспринимается по-разному в различных странах, входящих в Европейский Союз. И в этой ситуации возникает необходимость перехода от единогласного принятия решений к принципу квалифицированного большинства. Затем, возможно, простого большинства. Если и простое большинство не может обеспечить согласованного характера решений, то возможен либо путь диктатуры федерального правительства, либо путь распада Союза.

Но тогда какой принципиальный смысл имеет борьба против диктатур в других странах? Или это лишь предлог для достижения своих геополитических целей?

Как теперь можно дать теоретическую оценку военных вторжений вооруженных сил США и блока НАТО в различные страны мира? Отчасти оценка определяется последствиями военных вторжений. Что же получается в итоге?

В Ираке и в Афганистане поднялась волна терроризма. В Ливии в качестве истины жизни в освободившейся от Муамара Каддафи стране провозглашаются не принципы «космополитической демократии», а догматы шариата. В Египте в результате демократического голосования к власти приходят братья-мусульмане и салафиты.

Возникает фундаментальная концептуальная проблема: почему принципы демократии, рожденные Западной политической традицией и воспринимаемые в качестве безусловно универсальных, начинают странным образом «пробуксовывать» в цивилизационных песках Ближнего Востока и Северной Африки?

Этот вопрос в равной степени относится как к истинам американских отцов-основателей, так и теоретиков «космополитической демократии».

4. Философские дилеммы

Не секрет, что инициатором военных вторжений во имя утверждения демократии повсюду в мире как правило выступают Соединенные Штаты. В этом они видят свою лидирующую роль. Вместе с тем, в контексте возникающих военно-политических и экономических последствий реконструкции глобальной демократии, с которыми сталкиваются Соединенные Штаты Америки, возникает вопрос: имеют ли президенты США основополагающую стратегию (grand strategy)?

Дэниел Дрезнер, профессор международной политики во Флетчеровской школе права и дипломатии Университета Тафта, отмечает, что в результате военной интервенции в Ливию возникли острые дебаты относительно возможности существования стратегической доктрины у Обамы. Хор обозревателей внешней политики стал жаловаться на предполагаемую стратегическую некомпетентность администрации США[3].

Даниел Дрезнер приводит мнение обозревателя газеты Вашингтон Пост Джексона Диля, который считает, что особенностью американской администрации является отсутствие основополагающей стратегии или стратегов. Аналогичной точки зрения придерживается политолог Джон Миршаймер, который считает, что коренной причиной злоключений Америки является принятие после холодной войны неправильной стратегии. Майкл Хирш в «Национальном журнале» доказывает, что в действительности доктриной Обамы является вообще отсутствие какой-либо доктрины.

Дэниел Дрезнер, не соглашаясь с этими точками зрения выделяет два аспекта «основополагающей стратегии» администрации Обамы. Во-первых, это восстановление позиции Америки путем сокращения ее вовлеченности в зарубежных операциях и переложение бремени на ее глобальных партнеров. Во-вторых, это утверждение влияния американских идеалов и интересов в мире путем контрударов, когда им возникают вызовы со стороны других государств.

Вряд ли эти пункты политики можно охарактеризовать как «основополагающую стратегию». Скорее они характеризуют тактику внешней политики администрации Обамы.

Проблема глобальной политической стратегии связана с правильным толкованием пути, основанного на истинности констант политики, тех универсалий, которые объясняют направление политических действий и нравственный пафос государственных лидеров. Это – исходные философские истины, которые являются моральным и правовым оправданием конкретных политических действий. Именно на такие универсалии и опирается Барак Обама в качестве исходной предпосылки своей политики.

Так, объясняя свое решение об интервенции в Ливию, Барак Обама говорил, что «Отречение от американской ответственности как лидера и – более глубоко – от нашей ответственности за наших братьев – человеческих существ при таких обстоятельствах могло бы означать предательство нас самих… Повсюду, где люди стремятся стать свободными, они найдут в Соединенных Штатах своего друга»[4]. Очевидно, что Барак Обама опирается на человеческую идентичность, состоящую в стремлении к свободе. Иными словами, он считает другом лишь тех «других», которые демонстрируют свою политическую идентичность с американской идентичностью. Если это и есть человеческая идентичность, то тогда все, не обладающие такой политической идентичностью, не могут рассматриваться как часть человеческой общности. В этой философии – объясняющая военно-политические акции Америки духовная основа глобального руководства современным миром, в том числе и использования военной силы.

Характерна в этом отношении точка зрения Хилари Клинтон. Уже в статусе государственного секретаря она утверждала, что «С помощью правильного баланса гражданской и военной силы Соединенные Штаты могут продвигать свои интересы и ценности, вести и поддерживать другие нации в решении глобальных проблем… И мы можем подняться до мировых вызовов двадцать первого века и встретить проверку американского глобального руководства»[5].

За этими утверждениями лежит уверенность в точном знании и приватном обладании истины бытия человека и истины цивилизационной жизни. Эта истина направлена на всех и все жаждут ее реализовать.

Такое представление подкрепляется очевидной общностью исходных принципов Западной демократии. Их можно вычленить и при рассмотрении сущности космополитической демократии. Но как объяснить их универсальность, т.е. верность применительно к любым цивилизационным условиям и любым историческим обстоятельствам?

Если мы допускаем, что современные принципы Западной демократии – принципы свободы, выборности органов власти, беспристрастности судебных решений и т.д. – это принципы разума, а разум универсален, то тогда человек как Homo Sapiens независимо от его этнического, расового, цивилизационного своеобразия должен принять эти принципы в качестве безусловной истины.

Если с этой точки зрения обратиться к рассмотрению метапринципа автономии (metaprinciple of autonomy – МРА – в трактовке Дэвида Хелда), то демократическая культура в западном понимании утверждает концепцию личности как гражданина, с самого начала свободного и равного и в этих ипостасях понятного для всякого другого. Это – идентичность человека вообще. Таким образом специфически западное представление об истинной сущности человека утверждается как критерий универсальности.

Однако восточная традиция видит критерий универсальности в достижении духовного совершенства, путь к которому это длительный процесс. В силу этого индивиды не могут быть идентичными в своих реальных качествах; они различны, поскольку находятся на разных стадиях духовного становления.

Если мы принимаем западное представление об идентичности человека вообще за константу, то тогда основной массив бытия людей в истории следует рассматривать как отступление от истины: на самом деле рабство, крепостничество, принудительная эксплуатация оказываются за пределами истинной истории.

В этом смысле восточная традиция, легитимизирующая неравенство индивидов, может рассматриваться как философская апология истории.

Возникает вопрос: на что должен опираться разум в постижении истины? – на абстракцию идентичности человека вообще или на опыт реальной истории?  И здесь мы сталкиваемся с очередным парадоксом. Мышление Запада традиционно считается динамичным, подвижным, антиподом всякой косности, тогда как сознание Востока полагается консервативным, «застойным». Однако применительно к толкованию внутреннего мира человека Восток традиционно придерживается позиции, исключающей константное представление о свойствах «человека вообще». Если и признать константность духа «человека вообще», то к нему можно отнесли профанную массу, которая механически усваивает ритуальные формы поведения. Для нее существуют лишь такие правила «свободной игры», результаты которой не могут выходить за установленные пределы. Тот, кто разрабатывает эти правила, всегда оказывается «более равным» чем равенство всех остальных, составляющих население. Но как быть с неравенством личностей? Можем ли мы в действительной жизни игнорировать это неравенство? Если все равны, то зачем тратить энергию и время на поиски лучшего, на выбор наиболее достойного? Но в процедурах этих выборов заключена сущность демократии. Получается, что сама демократия основана на внутреннем противоречии. Кроме того, закономерно возникает вопрос: всегда ли западная традиция считала метапринцип автономии (т.е. стремления к свободе) отправным пунктом построения правильного социума?

Ответ на этот вопрос может быть только отрицательным. Возьмем в качестве примера принципы жизни пифагорейского союза. Для него характерен предустановленный незыблемый порядок, охватывающий все подробности жизни, подчинение мышления принципам господствующей доктрины, строгая дисциплина и градация членов общества. Известно также, что пифагорейцы считали друг друга равными блаженным богам, а всех прочих ни во что не ставили. Эти представители блаженных богов были властолюбивы и хотели быть пастырями народов[6]. Это что-то нам напоминает и из опыта современной жизни.

Можно, конечно, возразить и сослаться на тот факт, что пифагорейцы изгонялись и подвергались гонениям в Великой Греции. Но это вовсе не означало искоренения тех принципов, на которые опирался Пифагорейский Союз. Эти принципы живы до сих пор. Посмотрите на жизнь Ватикана: разве там не присутствуют пифагорейские принципы? Почему же Барак Обама не дает указание бомбить Ватикан? Видимо потому, что американская администрация также как и Ватикан считает себя равной блаженным богам, хочет быть пастырем народов и ни во что не ставит всех прочих. Это означает фактическое отрицание идентичности человека вообще как равного и свободного. Но тогда нужно признать, что метапринцип автономии не является универсальным даже применительно к социуму Запада. Исчезают легитимные нравственные и правовые основания применения военной силы в отношении обществ, живущих на иных, не западных основаниях. В этой связи правомерно поставить вопрос: как следует относиться к основополагающей стратегии жизни стран Востока?

С позиций исторических культур Востока представление о тождестве и взаимной «понятности» личностей как с рождения равных и свободных граждан – это исходное и наиболее грубое заблуждение. Человек как человек с самого начала проходит стадии становления и самоформирования, постижения своей сущности. В этом процессе личности не равны. Они не могут быть равными в силу того, что даже высшую стадию самоформирования нельзя принять за окончательную истину. Между тем достижение истины происходит в течение всей жизни человека или даже многих его жизней.

Изначальное равенство идентичности всех и каждого это правовой постулат западного мышления, но к реальной нетождественности людей они отношении не имеют. Можем ли мы просто отбросить как ложные те законы, по которым традиционно строится жизнь цивилизаций Востока?

Давали ли для себя ответ на этот вопрос Джон Маккейн, Барак Обама и Хилари Клинтон? Судить об этом сложно. Но в их политических позициях явно отсутствует рефлексия относительно цивилизационной специфики народов современного мира. Именно поэтому их универсализм принципиально не отличается от универсализма Дж. Буша, который породил угрозу превращения оккупированного Ирака в «черную дыру» американской экономики.

Исторический  опыт свидетельствует о том, что правила общественной игры могут быть различными. Они формируются на основе цивилизационных традиций. Кто должен определять, какая традиция лучше? Например, в Великобритании преимуществом в наследовании королевской власти считались мужчины. Однако в 2011 году было признано равенство женщины с мужчиной в наследовании королевской власти. Так заложено начало новой традиции. Но почему она лучше старой? Кто имеет право окончательного решения этого вопроса? Как бы отнеслись британцы к утверждению, что истиной по этому вопросу владеет японская монархия и только она одна? А почему бы и нет? Присвоение себе исключительного права на установление правил общественной игры не демократично в своей сущности.

Именно поэтому остается не ясным, как Соединенные Штаты под флагом демократии собираются вести другие нации в решении глобальных проблем? Как двадцать первый век может завершить проверку американского глобального руководства демократией, если уже в начале этого века выявляется внутреннее противоречие между концепцией самодержавной демократии, предполагающей лидерство одной сверхдержавы и принципами космополитической демократии, не допускающей единоличного управления? Какая же демократия является истинной? Или же единственной истинной демократии вообще не существует. Но тогда как может существовать эпистемологическое основание для единого глобального руководства современным миром?

Если его не существует, то будет стратегической ошибкой игнорировать цивилизационное многообразие, несущее в себе свои специфические истины. Эти истины формируются исторически, образуя единство качеств народа как цивилизационного субъекта и тех обстоятельств, в которых протекает его жизнь.

Можно провести определенную аналогию постижения народом своей цивилизационной истины и постижением личностью истины своего бытия. Человек, осмысленно проходящий определенные стадии своего самосовершенствования, начинает отдавать себе отчет в том, что достижение полного совершенства – это не просто длительный, а по сути дела бесконечный процесс.

Та константная определенность, которая приписывается человеку отцами-основателями, если ее воспринимать буквально, может становиться истоком злоключений стратегического мышления. Характерно, что Дэвид Хелд вынужден признать, что метапринцип автономии был более твердо защищен, когда был помещен в контекст гражданственности, т.е. тот ограниченный контекст, в котором автономность обусловлена характером гражданского общества, возникшего в эпоху  модерна. А это значит, что она имеет исторические границы. В защите нуждается тот, кто не способен участвовать и действовать внутри этого общества.

Стало быть, принципы «космополитической демократии» могут действовать эффективно лишь внутри единой, очерченной территориально общности[7].

Дэвид Хелд, однако, считает, что принципы «космополитической демократии» все же можно считать универсальными, если признать приверженность всех людей к идее, что все личности должны быть в равной степени свободными, т.е. они должны испытывать чувство радости от состояния равной свободы. Но как можно определить приверженность всех людей к состоянию равной свободы, если иметь в виду людей прошлого и будущего, которых уже нельзя или еще нельзя опросить? Но ведь и всех живущих людей пока никто не опросил по этому вопросу.

Гипотеза, согласно которой каждый человек хотел бы заниматься собственной деятельностью без посредников и нежелательного вмешательства, кажется правдоподобной. Однако остается не ясным, существуют ли возрастные, гендерные, профессиональные  различия в определении прав и обязанностей людей в семейных, производственных, социальных и политических структурах. Без прояснения этих аспектов проблемы, трудно дать однозначное определение универсального смысла метапринципа автономии, а вместе с тем и «космополитической демократии».

Проверка универсальности предлагаемых принципов видится в «мышлении с точки зрения других». Т.е. необходима концептуализация беспристрастной моральной точки зрения, с которой можно оценивать и корректировать частные формы практического мышления. Беспристрастную позицию должен занимать арбитражный суд. Но справедливо замечают при этом, что такой арбитражный суд возможен лишь в том случае, если внутри него самого отсутствуют и представители индивидуальных групп и стран, имеющих свои особые идеологические позиции и интересы. Практика действия современных международных судебных заседаний со всей очевидностью показывает, что такая ситуация возможна лишь в исключительных случаях. Как правило в принципах, которым придается универсальный смысл, реализуется конкретный частный интерес доминирующих политических альянсов.

Дэвид Хелд однако считает, что метапринцип беспристрастного мышления (metaprinciple of impartialist Reasoning – MPIR) открывает путь моральной перспективе, которая может служить тем прибором, который сфокусирует наши мысли и наши поступки в направлении интерсубъективной ценности понимания общего блага. А это такой путь использования принципов, норм и правил, который может давать разумную команду к достижению согласия всех. Однако, как кажется, в философских дилеммах уже заключается невозможность добровольного согласия всех. Если «согласие всех» мыслится как утверждение доминирующего влияния в мире самодержавной или космополитической демократии, то нас ожидает новая эра сопротивления и борьбы за сохранение или восстановление планетарной демократии.


Категория: СТАТЬИ Л.В. Скворцова | Просмотров: 198 | Добавил: retradazia | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar